Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

говорит о том, что в 1886 г. в отношении текста „Войны и мира“ было принято какое-то принципиальное решение о возвращении к тексту издания 1868–1869 г.».[105] Тут есть некоторое противоречие, связанное с тем, что упомянутое «принципиальное решение о возвращении», по логике, отменяет стилистические правки 1873 г., но все же редакторы Г. Волков и М. Цявловский их учли, явив читателю вариант, не только Л. Н. Толстым не авторизованный, но и не совпадающий ни с одним из вариантов, выпущенных С. А. Толстой.

Автор этих строк согласен, в общем, с логикой Волкова и Цявловского. Обильные стилистические правки 1873 г. действительно глупо было бы терять. И откат от варианта-1873 к варианту-1869 оправдан и в части композиции, и в смысле французского. Возвращение философии из приложения в текст — тем, что восстановлена более богатая сиватериумная структура книги и сохранен, например, важный момент «конуса», тактов, постепенного нарастания темы: любомудрствование сначала прорывается порциями, а под финал течет полным потоком. Французский же язык — это совсем уж эксклюзивное свойство книжки, и его тоже глупо терять во имя удобства «простого читателя». Советские филологи приняли (и «продавили»!) очень смелое и содержательное — что, наверное, должны признавать и те, кто считает его ошибочным, — решение.

При этом — вы уже не удивитесь — в том же 90-томном собрании сочинений сначала «Война и мир» вышла в редакции А. Грузинского, приближенной к редакции-1886, потом его работа была признана ошибочной, после чего новые редактора сконтаминировали свой вариант, который и был напечатан в 1937 году дополнительным тиражом соответствующих томов (с девятого по двенадцатый). Четверть века спустя, готовя «Войну и мир» для двадцатитомника 1962 года, Э. Зайденшнур и Е. Опульская сверили все варианты с рукописями и внесли в текст издания 1937 года еще 1885 исправлений, связанных с обнаруженными ошибками и опечатками.

Однако логика логикой, мое согласие моим согласием, смелое решение смелым решением, а все же следует подчеркнуть еще раз: мы читаем книгу, написанную первоначально Л. Толстым, а потом поправленную, иногда незначительно, а иногда очень значительно, Бартеневым, Софьей Андреевной, Страховым, Волковым, Цявловским, Зайденшнур и Опульской.

В качестве последней капли стоит упомянуть еще и предпринятое в 1913 году П. И. Бирюковым издание, на обложке которого стояло «Война и мiр» (то есть «война и общество, война и народ»). При жизни Толстого и позже всегда писалось «Война и мир» («война и отсутствие войны»), точно так же называл автор свою книгу в статьях и письмах. При этом, вписывая в 1867-м своей рукой название книги в договор с редактором «Русского вестника» Катковым, Толстой написал «Война и мiр»; выходит, что случайно, — но что́ в этой истории можно сказать наверняка.

Тут речь, в общем, о казусе, о букве… что буква. Многие ли знают и кому важно, что Толстой себя называл не Лев, а Лёв, и жена его, и многие другие люди тоже называли его Лёв. Но казус с названием книги имеет довольно большой резонанс. Мнение, что «Война и мир» — на самом деле «Война и мiр», довольно распространено. Известно даже, откуда растут ноги у этого заблуждения: 20 апреля 1982 года в суперпопулярной телепередаче «Что? Где? Когда?» было показано издание 1913 года и безапелляционно сообщено, что подлинное толстовское название — с десятеричной «и», с «i». Но и это заблуждение входит в космос «Войны и мира».

Вот смежный пример, слова Андрея Зорина: «Роман кончается двумя свадьбами, и, как положено в романическом эпилоге, мы видим, как герои живут счастливо. Вопреки тому, что написано в первой фразе „Анны Карениной“, мы видим две счастливые семьи, которые счастливы совершенно по-разному. Но тем не менее, наблюдая за счастьем Пьера и Наташи, мы точно знаем, что с ними будет дальше. Герои не владеют своим собственным будущим. Наташа говорит Пьеру: мол, если бы он никогда не уезжал! Она не знает, что через короткое время ее мужа отправят в ссылку, ей придется ехать за ним и так далее. Но читатель это уже знает».[106]

Разве? Впрямь ли поедет Пьер в ссылку и откуда читатель знает про это? Да, в эпилоге сообщается, что в Петербурге создано какое-то хитрое общество, не вполне и не во всем довольное правительством, и Пьер там состоит, и ясно, что это будущие декабристы, и понятно, что вероятность активного участия Пьера и последующей его ссылки существует. Но вероятность — это бесконечно далеко от «читатель знает».

Дело в том, что, записывая Пьера в ссыльные, Зорин ориентируется на свое знание о предыстории «Войны и мира». В 1856 году, по поводу коронации нового царя, были амнистированы и стали возвращаться из Сибири ссыльные декабристы. Про такого ссыльного, вернувшегося через тридцать лет в столицу, Толстой задумал роман, написал три главы, но застрял, поскольку решил, что возвращение не описать без событий 1825-го, которые укоренены в событиях 1812-го, которые укоренены в событиях 1805-го… так Толстой и начал писать «Войну и мир», а «Декабристов» — бросил. Но для исследователя старый замысел автора оказывается уже неотменяемой составной частью «Войны и мира», соблазнительно считать героя той книжки Петра Лабазова Пьером Безуховым, тем более что и жена у Лабазова — Наталья. Да, статистически мало какой читатель помнит Лабазова или знает, что и в набросках к «Войне и миру» белый, как лунь, старик Безухов возвращается из Сибири, — но при этом нельзя отрицать, что на каком-то отвлеченном уровне, каким-то пусть и довольно призрачным «слоем» «Декабристы» в «Войну и мир» входят.

«Война и мир» — это текст-агрегат («аггрегат», писали по-русски раньше), склеенный не только из таких разнородных видимых частей, как художественные описания от разных субъектов, историософия, письма героев и левитирующая заумь, но и из частей, так сказать, невидимых, мерцающих в виртуальных измерениях. Там живет и альтернативное название с «i», и история Петра Лабазова, и радикальная идея одновременного существования более и менее продвинутых версий текста, и отвалы черновиков, и, например, статья Толстого «Несколько слов по поводу книги „Война и мир“», напечатанная в мартовской книжке «Русского архива» за 1868 год, в момент, когда вышло лишь три тома из шести, но уже успели появиться столь яркие печатные отзывы, что автор счел необходимым на них отреагировать. Как на заказ, будто специально для усложнения моего пассажа, при публикации статьи случилось удвоение ее названия, в оглавлении журнала ее пометили как «Несколько объяснительных слов графа Л. Н. Толстого (по поводу сочинения его: „Война и мир“)». Это органичная структура для романа про «несводимость».

Толстой и помимо «Войны и мира» производил агрегатные тексты. Это «Записки маркера» (1853): сначала рассказ от лица лакея о самоубийстве в бильярдной, потом вторая часть, прощальная записка самоубийцы. «Два гусара» (1856): две разные, да в чем-то схожие истории с гусарами в провинции, сначала с графом Федором Турбиным, а через четверть века —